Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

shevchenko

Рапорт В. Табачникова про богохульство Шевченка. 15 липня 1859 р.

 
№ 536. 1859 р., липня 15. Рапорт черкаського земського справника В. О. Табачникова київському цивільному губернатору П. I. Гессе про «богохульство» Т. Г. Шевченка під час його перебування в Черкаському повіті
 
        Секретно
 
        Господину Киевскому гражданскому губернатору
        Черкасского земского исправника
 
        Рапорт
 
        Проездом чрез местечко Межирич 7-го июля я узнал, что 5 числа приехал сюда Тарас Шевченко, тот самый, который за политические преступления был отдан в военную службу и по увольнении из оной, на основании последовавшего предписания вашего превосходительства, должен находиться под строгим секретным надзором. Сторонние лица, которых я спрашивал о поводах приезда Шевченка, объявили, что Шевченко имеет намерение поселиться в Межиричском имении, для чего предполагает избрать место в селении Пекарях, принадлежащем к сему имению, и построить там дом.
        Кроме сделанного было сейчас по получении предписания вашего превосходительства распоряжения по уезду о надзоре на случай приезда Шевченка, после того я подтвердил, кому следовало, о бдительном наблюдении за действиями Шевченка.
        По прибытии же в местечко Межирич 12 июля дознано, что Шевченко чрез несколько времени по приезде в Межирич осматривал местность селения Пекарей (от местечка Межиричи находится в 15-ти верстах над Днепром) и избрал место для своей оседлости. При осмотре места находились дворяне: Витольд Вольский, Козловский и Хилинский и варшавский житель Молендский, проживающие в Межиричском имении и занимающие некоторые экономические должности; кроме того, был карбовничий пекарской люки крестьянин Тимофей Садовый. По выборе места для дома начал Шевченко подчевать водкою, которой было распито две кварты, потом, показывая Садовому оторванный тут же от липы лист, Шевченко спрашивал его по малороссийски — кто это дал? И когда отвечал Садовый, что Бог, — то Шевченко отозвался; дурак ты, веруешь в Бога, и затем прибавил: Бог, Саваоф, пусть он поцелует меня... (указывая на заднее место), затем назвал божию матерь покрыткою *, выказывал свое верование в одного Иисуса Христа. Крестьянин Садовый начал креститься и уклоняться от такого рассказа Шевченки, тогда Шевченко бранил его словами: старый собака, невера и прогнал от себя.
        Между же официалистами Межиричского имения разнеслись толки, будто Шевченко, кроме богохульства, говорил еще бывшим около него означенным лицам, что не нужно Collapse )
        Сам же Шевченко на данные ему вопросы по обстоятельствам извета на него говорит, что он, сколько помнит, ничего дурного не говорил ни пред означенными дворянами, ни пред крестьянином Садовым, что на подобные выходки, в которых его оговаривают, он никогда Collapse )
 
shevchenko

Спогад Я. Полонського

 
        * * *
       
        ...Незадолго до кончины императора Николая познакомился я с бывшим тогда президентом Академии художеств графом Ф. И Толстым, и только тогда в его доме впервые услыхал я имя Шевченка. Начавши службу свою на Кавказе и с тогдашней литературой знакомясь только при посредстве журналов, я в печати ни разу не встречал этого имени и о стихах его не имел ни малейшего понятия. Раньше о его «Кобзаре» и о плачевной судьбе его узнал я от моего петербургского приятеля Андрея Александровича Сонцева.
        С восшествием на престол ныне царствующего государя-императора во многих проснулась надежда на помилование ссыльного поэта, — и надежды эти оказались осуществимыми. Графиня Н. И. Толстая, жена президента, была одна из самых горячих заступниц Шевченка и хлопотала о его возвращении. Кто из тогдашних высших государственных сановников помог ей в этом деле? — не знаю.
        Не прошло и года, как Шевченко был на свободе, приехал в Петербург и занял в Академии художеств приготовленную для него небольшую комнатку на антресолях, с полукруглым итальянским окном над воротами. Collapse )
        Сидя в гостях у Шевченка, я узнал из речей его, что он не любит нашего поэта Пушкина, и не потому, чтоб он считал его дурным поэтом, а просто потому, что Пушкин — автор поэмы «Полтава»: Шевченко смотрел на Кочубея не более как на доносчика. Пушкин видел в нем верного сподвижники Петра Великого, оклеветанного и казненного Мазепой. Напрасно уверял я Шевченка, что с своей точки зрения Пушкин прав и что он точно так же искренен, как и Шевченко в своей ненависти к полякам. Шевченко тем сильнее бранил Пушкина, чем горячее я защищал его. Удивляюсь, как после такого спора Шевченко и до конца дней своих сохранил ко мне искреннюю приязнь и всегда при встрече на улице готов был в обе щеки целовать меня; удивляюсь потому, что Шевченко не был из числа людей, способных легко мириться с теми, кто думал иначе, чем он — особенно, если предметом этих дум или спора была его родина.
        Не знаю, каковы были его политические убеждения; думаю только, что они были настолько же непрактичны, насколько благородны. Раз на вечере у Белозерского, редактора журнала «Основа», я помню, Шевченко подтвердил мнение одного заезжего славянина-галичанина, что всякая политика безнравственна, что ради политических соображений совершались и совершаются все неправды и из них проистекают все злосчастия племен и народов, почему для государства самое лучшее — не иметь никакой политики.
        Помню также, что на Екатерину II Шевченко смотрел только как на Collapse )
        Раза два Шевченко был у меня на квартире (в доме С.-Петербургского университета) и, как мне помнится, оба раза заходил ко мне вместе с г. Микешиным, который сопровождал Шевченка в ночных его похождениях с тем может быть, чтоб не дать ему разбушеваться и попасть в руки полиции.
        В последний раз Шевченко был у меня вечером в сильно возбужденном состоянии; вспоминал о своем детстве, о своих родных, находившихся еще в крепостном состоянии, скрежетал зубами, плакал; наконец, взвизгнув, так хватил кулаком по столу, что чашки с чаем слетели на пол и разбились вдребезги. В эту минуту я не мог утешить его, да и не хотел, так как вполне разделял его ненависть ко всякого рода рабству.
        Один остряк, который не раз видел Шевченка в разных настроениях, сказал о нем: «Это — боров, в котором поет малиновка!» Но кто знает судьбу Шевченка, тот охотно простит ему его резкость или недостатки.
       
        Я. П. Полонский, Споминки про Шевченка. Т. Г. Шевченко, Кобзарь, Прага, 1876, стор. IX — XIV. [Див. переклад]


        1 Калиновський Дмитро Іванович був редактором-видавцем журналу «Светоч», що виходив у Петербурзі в 1860 — 1862 рр.
        2 Суханова Наталія Борисівна — заможна поміщиця. її син Борис Гаврилович у 1858 — 1859 рр. брав у Шевченка уроки малювання.
 
shevchenko

Спогад Катерини Юнґе

 
        * * *
       
        Прошла коронация, — ответа не было. Волнение в нашем доме было большое, — все предсказывали самые ужасные последствия смелой выходки отца. Время тянулось, неизвестность все более томила, но я должна сказать к чести нашей семьи, что все внимание всех нас было обращено не на личные интересы, а только на то: будет или нет освобожден Шевченко? Наконец, — никогда не забуду я этого вечера, — ответ был получен! Бумага пришла часов в одиннадцать вечера; мы, дети, уже спали. Вдруг тетя будит нас. «Что такое?» — вскакиваем мы. — «Радость! радость! одевайтесь скорее, идите в залу...» В одну минуту готовы, летим в залу, попадаем в объятия матери, в объятия Николая Осиповича [Осипова], который подбрасывает нас на воздух. Тут и тетя Надя, ради такого торжества, спустившаяся со «своего верху» m-me Левель. Все в один голос кричат: «Освобожден! освобожден! Шевченко освобожден!» Суют нам какую-то бумагу... Отец притягивает нас к себе, лицо у него светлое и радостное... Раздается выстрел открываемой бутылки шампанского, и мы с сестрой, точно теперь только проснувшись, начинаем кричать от радости и кружиться по зале.
        Мать моя, теперь уже не скрывая своего имени, тотчас же сообщила Шевченку счастливую весть и получила от него безумно радостное письмо с обрывками мыслей, надежд и планов [...]
       
        Е. Ф. Юнге, Воспоминания, стор. 131.
       
shevchenko

Із записок О. І. Кошелева

       
        * * *
       
        В 1853 году началась война с Турциею и предчувствовалась борьба с Европою. Уничтожение турецкого флота под Синопом всех русских несколько оживило. Правительство, занятое военными приготовлениями и действиями, менее обращало внимание на дела внутреннего управления. Казалось, что из томительной, мрачной темницы мы как будто выходим если и не на свет божий, то по крайней мере в преддверие к нему, где уже чувствуется освежающий воздух. Высадка союзников в Крым в 1854 году, последовавшие затем сражения при Альме и Инкермане и обложение Севастополя нас не слишком огорчили; ибо мы были убеждены, что даже поражения России сноснее и даже для нее и полезнее того положения, в котором она находилась в последнее время. Общественное и даже народное настроение, хотя отчасти бессознательное, было в том же роде. [...]

        20-го февраля 1855 года получено было в Москве известие о кончине императора Николая Павловича и о восшествии на престол императора Александа II. Это известие не многих огорчило; ибо не легко было для России только что закончившееся продолжительное тридцатилетнее царствование; но особенно тяжело и удушливо оно было с 1848 года. Тут подозрительности и своеволию администрации не было пределов. В тот же вечер, после присяги, Хомяков, И. Киреевский и еще несколько приятелей собрались у нас, и мы с надеждами выпили за здоровие нового императора и от души пожелали, чтобы в его царствование совершилось освобождение крепостных людей и созыв общей земской Думы. Слава богу и великому нашему государю, первое наше горячее желание уже исполнилось, а к исполнению второго положено необходимое и твердое основание введением уездных и губернских земских учреждений. [...]
        Падение Севастополя, разные другие поражения и дипломатические переговоры хотя нас и огорчили, однако мы не унывали, ибо чаяли наступления лучших для России дней. Мы даже настолько ожили, что осенью 1855 года приступили к положительным переговорам об издании журнала, что всегда составляло нашу любимую, самую пламенную мечту. А. С. Хомяков, К. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин и я съехались в Москву и порешили издавать журнал, сперва в виде четырех книг в год, назвать этот журнал «Русскою беседою» и быть мне его издателем-редактором. [...] В число постоянных сотрудников «Русской беседы» вошли: Ив. С. Аксаков, кн. В. А. Черкасский, И. Д. и И. В. Беляевы, Т. И. Филиппов и многие другие.

        Русское общество 40-50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. — М.: Изд-во МГУ, 1991. — С. 94-95.
       



Див. вище фрагмент спогадів О. Кошелєва про 1848 рік.
 
shevchenko

Наказ Обручова про арешт Шевченка. 24 червня 1850 р.

 
№ 364. 1850 р., червня 24. Наказ командира Окремого оренбурзького корпусу В. О. Обручова командирові 5-го лінійного батальйону Д. В. Мешкову про арешт Т. Г. Шевченка
 
        Секретно
 
        № 81
        24 июня 1850 г.
 
        Командующему Оренбургским линейным № 5 батальоном
 
        Предписываю вашему высокоблагородию состоящего в вверенном вам батальоне рядового Тараса Шевченка немедленно подвергнуть строжайшему аресту в гауптвахте кр[епости] Орской, впредь до особого, от меня предписания, в случае же требования его командиром Оренбургского линейного № 2 батальона подполковником Чигирем, неотлагательно отправить к нему под надзором благонадежного унтер-офицера и под строжайшим караулом в пути от одной станции до другой не менее трех человек из местной кордонной стражи.
        На взимание в пути по паре лошадей из кордонных с проводником препровождаю при сем открытый лист, который, если не употребится для изложенной надобности, должен представиться в штаб вверенного мне корпуса.
        О получении и исполнении настоящего предписания мне немедленно донести.
 
        Подписал генерал от инфантерии Обручев
        Верно: исправляющий должность дежурного
        штаб-офицера войсковой старшина
 
        ІЛ, ф. 1, № 406, спр. 201, арк. 53 — 53 зв. Відпуск.
 
 
shevchenko

Із записок О. І. Кошелева

 
        В феврале 1848 года произошла во Франции революция, которая отозвалась у нас самым тяжким образом: всякие предполагавшиеся преобразования были отложены и всякие стеснения мысли, слова и дела были умножены и усилены. [...]
        С 1848 года до начала Крымской войны прошло время для нас столь же однообразно, сколько и тягостно. Администрация становилась все подозрительнее, придирчивее и произвольнее. Тогдашний московский генерал-губернатор, граф Закревский, стяжал себе в этом отношении славу неувядаемую. Он позволял себе вообще действия самые произвольные; но мы, так называемые славянофилы, были предметами особенной его Collapse ) Эти пять лет (1848 — 1853) напомнили нам первые годы царствования Николая I и были даже тяжче, ибо они были продолжительнее и томительнее. Одно утешение находили мы в дружеских беседах небольшого нашего кружка. Они нас оживляли и давали пищу нашему уму и нашей жизни вообще.
        Здесь считаю уместным поговорить обстоятельно о нашем кружке. Он составился не искусственно — не с предварительно определенною какою-либо целью, Collapse )
        Этот кружок, как и многие другие ему подобные, исчез бы бесследно с лица земли, если бы в числе его участников не было одного человека замечательного по своему уму и характеру, по своим разнородным способностям и знаниям, и в особенности по своей самобытности и устойчивости, т. е. если бы не было Collapse )
        Другими собеседниками нашими были М. П. Погодин, С. П. Шевырев, П. В. Киреевский и некоторые другие лица. Первые двое никогда вполне не разделяли мнений Хомякова, находивши, особенно в первые годы, что по духовным дедам он слишком протестантствовал и что русскую историю он переделывал по-своему, находил в ней то, чего там не было, и влагал в нее свои измышления. Впрочем, впоследствии времени произошло некоторое сближение в мнениях Погодина и Шевырева с убеждениями так называемых славянофилов. П. В. Киреевский весь был предан изучению русского коренного быта, с любовью и жаром собирал русские народные песни, не щадил на это ни трудов, ни издержек и принимал деятельное участие в прениях только тогда, когда они касались любимых его предметов.
        Впоследствии вступили в наш кружок две замечательные личности — Константин Сергеевич Аксаков и Юрий Федорович Самарин. [...] Не могу здесь не упомянуть об Иване Сергеевиче Аксакове, тогда только вышедшем в отставку, поселившемся в Москве и начинавшем с нами все более и более сближаться. Тогда он был чистым и ярым западником, и брат его Константин постоянно жаловался на его западничество. [...]
        Сообщая сведения об этом кружке, нельзя не упомянуть о людях, более или менее принимавших участие в наших беседах, хотя они вовсе не разделяли наших общих убеждений. Такими были — Чаадаев, Грановский, Герцен, Н. Ф. Павлов и некоторые другие умные и замечательные люди. [...]
        Collapse ) Мы себе никаких имен не давали, никаких характеристик не присваивали, а стремились быть только не обезьянами, не попугаями, а людьми, и притом людьми русскими.


        Русское общество 40-50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. — М.: Изд-во МГУ, 1991. — Глава VIII (1849 — 1850). — С. 83-92.
       
shevchenko

О думи мої! О славо злая!.. Друга половина 1847 р. Орська фортеця

 
        кінець червня — грудень 1847 р., Орська фортеця
 
        О думи мої! О славо злая!
        За тебе марно я в чужому краю
        Караюсь, мучуся... але не каюсь!.. [...]

        { N. N. («О думи мої! О славо злая!..») }