Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

shevchenko

Слово студента поляка Владислава Хорошевського. 28 лютого 1861 р.

 
        Collapse )


        * * *
 
        Пусть также и польское слово, короткое, но сердечное, раздается у твоего гроба, достойный поэт русинский! Ты любил свой край родной, свой Днепр синий, свой народ сермяжный; ты был мощным певцом этого народа; на слезы его ты всегда отвечал слезами. Честь же тебе, достойный Тарас, честь тебе! Ты не любил поляков, но нелюбье твое к ним произошло в тебе вследствие их давних заблуждений, которые низвели ниспавшие на народ пламенно тобою любимый, большие страдания... Нелюбья твоего причины в том,

                «Что ты любил многих, что ты любил много»!

        Но пусть у твоего гроба умолкнут всякие упреки, пусть здесь слышится одно сердечное слово: честь тебе!
        За ошибки отцов не отвечают их дети, не станем же вспоминать здесь про старые ссоры давно минувшего, а скажем лучше братское: «полюбим друг друга!» О, если бы твоя смерть, почтенный Тарас, и этот торжественно-печальный обряд были началом новой жизни! О, если бы на твоей могиле умолкло хоть несколько ненавистей, если бы это начало повело в будущем к постепенному взаимному, братскому уразумению и к забвению давних неправд и принесло как зернышко, брошенное в землю, обильный плод! Это был бы твой прекраснейший венец и величественнейший памятник!
   
   
        В. Ю. Хорошевский, Слова над гробом Шевченка, «Основа», 1861, березень, стор. 9. [Див. текст]
 
shevchenko

Спогад Д. Мордовцева про початок журналу «Основа»

 
        * * *
 
        Вот что, между прочим, писал он [Костомаров] мне в Саратов 28 июля 1858 года: [...]
        «Я имею поручение от Белозерского — пригласить вас участвовать в журнале, который он издает с будущего года и который будет иметь целию историю, географию, этнографию, хозяйство, литературу и одним словом все, что относиться может во всех сферах человеческих знаний до Южной Руси. Платить он будет вам 50 р. Сделайте милость, присылайте что-нибудь, и что бы хотелось от вас особенно, это — если б вы написали о поволжских колониях малороссийских, т. е. изложили бы состояние и, по возможности, время поселений, способ заселения и настоящее положение тех слобод, которыя усеяли левый берег Волги и во многих местах находятся внутри волжского материка; можно ли надеяться? Пишите».
        Здесь речь идет о журнале «Основа», который действительно и разрешено было издавать Василию Михайловичу Белозерскому, одному из бывших членов киевского кирилло-мефодиевского общества, основатели и члены которого, главным образом Костомаров, Гулак и Шевченко, поплатились за свою рановременную идею крепостью и ссылкою. Журнал этот, как известно, просуществовал недолго. Он был заподозрен в каких-то сепаратистических тенденциях, и с тех пор даже украинская литература подверглась значительным ограничениям, равно как и относительно самого украинскаго правописания состоялся особый закон, которым повелено: малорусские книги печатать впредь «общепринятым правописанием»; но что следует разуметь под таким правописанием — этого никто не знает и в законе это не пояснено.
        Малорусские поволжские колонии, о которых говорится в письме, это те слободы, раскинувшиеся по обе стороны среднего Поволжья, заселение которых относится частью ко временам украинской «Руины», когда в силу договора, заключенного между Россиею и Польшею, население правобережной Украйны должно было быть «согнано» на левый берег Днепра (это время и называется «Сгоном»), откуда оно и потянулось в Слободскую Украйну, на Дон и даже на Волгу и за Волгу, — частью же, когда от озера Элтона устраивался известный «солевозный тракт», к Волге, и вдоль этого тракта поселены были для возки соли «чумаки» из Малороссии.
        Припоминаю теперь начало возникновения мысли об описании поволжских колоний. В 1859 году, весною, П. А. Кулиш в первый раз приехал в Саратов и пришел познакомиться со мной. Мы вышли на балкон, с которого вид расстилался на Волгу и далекое Заволжье. Картина эта поразила его. Увидав за Волгой, прямо против Саратова, большое селение с несколькими церквами, он спросил — что это за город. Я отвечал, что это Покровская слобода, заселенная украинцами. Мой ответ привел Кулиша в изумление.
        — Как попали сюда наши украинцы? Я слышу об этом в первый раз.
        Я рассказал, что таких слобод в Поволжье много, и что все переселенцы до сих пор, в течение почти двух столетий, сохраняют и язык свой, и обычаи, и одеяние, да и песни их помнят и Саву Чалого, и Перебийноса. Вот тут г. Кулиш и просил меня составить описание поволжских колоний Украйны.
        — Украинские колонии на Волге!.. Это отзывается украинским миром — точно эллинские колонии в Малой Азии, в Колхиде, в Тавро-Скифии... Пожалуйста, опишите... Как у древних греков, у наших украинцев есть вероятно и свои пенаты, принесенные из Украйны?
        — Есть, говорю: — ярма для волов, занозы, мазницы с дегтем, батоги, украинские галушки и сало.
        Кулиш рассмеялся, но мысль об украинских колониях в Поволжье крепко засела в нем. И вот, когда созрел план об издании украинского журнала, вспомнили и об украинских колониях.
        Но скоро знакомство с богатствами публичной библиотеки поглотило все внимание Костомарова, и он на время забыл и о Волге, и о журнале.
   
   
        Д. Л. Мордовцев. Исторические поминки по Н. И. Костомарове. 7 апреля 1885 г. «Русская старина», 1885, т. XLVI, июнь, стор. 618-620.
 
shevchenko

Спогад М. Костомарова про сватання та пиятику

 
        Весною 1860 года, перебралась в Петербург моя покойная мать, и мы наняли квартиру в 9-й линии Васильевского острова. Теперь я стал жить недадеко от Шевченка, продолжавшего оставаться в своей мастерской в академии художеств. Он приходил ко мне каждую неделю по вторникам, когда у меня был назначен один вечер в неделю для приема знакомых, но иногда заходил и в другие дни. Осенью того же года Тарас Григорьевич стал бывать у меня реже. Поводом к этому, как оказалось после, было то, что он намеревался жениться и время его поглощалось на ознакомление с избранною особою. Но он почему-то от меня как-будто скрывал свое намерение, и я слыхал о нем от других, как равно услыхал, что его план жениться — расстроился. Тогда встретил я Тараса Григорьевича, давно уже перед тем у меня не бывавшего, в Большом театре, на представлении «Вильгельма Теля», а он — замечу мимоходом — чрезвычайно любил эту оперу и приходил в детский восторг от пения Тамберлика и де-Бассини, имея привычку при этом восклицать по-малорусски: «Матері його сто копанок чортів, як-же славно!» (Черт побери, как хорошо!). — Чи ти, Тарасе, справді женишся? — спросил я его. — «Мабуть (верно) оженюсь тогді як и ти!» — отвечал Шевченко. С того вечера опять стал Тарас Григорьевич навещать меня, но о своих романических похождениях не говорил ни слова. В конце декабря 1860, а может быть, в январе 1861 года (наверное не припомню), Шевченко явился ко мне во вторник вместе с Павлом Ивановичем Якушкиным, известным собирателем народных великорусских песен. Оба были пьяны до безобразия, особенно Якушкин; Шевченко все-таки держал себя приличнее. Отведя его в сторону, я ему заметил, указавши на многих гостей у меня, что о нем будут распространяться дурные слухи. Это был, однако, первый и последний раз, когда я увидал Шевченка положительно пьяным. Кто знает, может быть, причину тому надобно искать в той сердечной трагедии, которая с ним недавно перед тем разыгралась и которой касаться я не считаю себя в праве, так как знаю о ней мало и то по неясным слухам, но сам он до конца своей жизни мне о том не говорил ничего. Как бы то ни было, видевши Шевченка пьяным только один раз, но видевши его много раз пьющим, я остаюсь при том убеждении, что слухи о его порочной преданности пьянству произошли от его многопития, невредившаго, однако, его духовным силам, и во всяком случае неправы те, которые, благоговевши при жизни поэта пред его музою чуть не до идолопоклонства, после смерти Шевченка стали презрительно называть эту музу пьяною.
        Не могу теперь припомнить: был ли еще хоть раз у меня Тарас Григорьевич после прихода его ко мне с Якушкиным, или то было последнее его посещение. Несомненно помню, что скоро после того он заболел или, правильнее сказать, усилилась и приняла острый характер болезнь, которая уже прежде подрывала его здоровье.
   
   
        Н. И. Костомаров, Письмо к изд.-редактору «Русской старины» М. И. Семевскому, «Русская старина», 1880, т. XXVII.
 
shevchenko

Цензурний запис про «Буквар». 25 жовтня 1860 р.

 
№ 597. 1860 р., жовтня 25. Запис у журналі Петербурзького комітету духовної цензури про рукопис Шевченка «Букварь южнорусский»
 
        25 октября 1860 года в присутствии
        членов С.-Петербургского комитета
        духовной цензуры
 
        докладывано:
        6. Рукопись на малороссийском языке: «Южнорусский букварь».
        Спр[авка]. В 14 § Устава д[уховной] цензуры изображено: «В случае вступления в Цензурный комитет книги на языке, о предмете, неизвестном членам оного, Комитет может просить себе у Конференции временного члена, которая и назначает такового на сей один случай».
 
        определено:
        Просить Конференцию СПб. д[уховной] академии о назначении временного члена для рассмотрения означенной рукописи.
 

        ЦДІА СРСР (тепер РДІА), ф. 807, оп. 2, № 1360, арк. 265, 266. Оригінал.
 
shevchenko

Спогад Катерини Юнґе. Переказ про сватання

 
        * * *
       
        Осенью того же года [1860] мы уехали за границу и имели сведения о Шевченке через Н. И. Костомарова и мою тетку, сестру моей матери, Ек. Ив. Иванову. От них узнали мы об его несчастном сватовстве. Тетушка моя писала, что он последнее время стал очень раздражителен, упрямо шел против друзей, отклонявших его от этой женитьбы и, после разрушения его воображением созданного кумира, стал сильно пить.
        Повторяя, что, по моему мнению, даже мелочи, касающиеся людей, выходящих из ряду, могут быть важны, я считаю не лишним заметить, что: во-первых, нареченная невеста Шевченка, Лукерья, никогда не жила у моей тетушки. Правда, что Тарас Григорьевич умолял ее взять к себе Лукерью, но, зная нрав сей последней и не предвидя добра от этого сватовства, она побоялась каких-нибудь неприятностей и наотрез отказалась хотя бы на одну ночь приютить Лукерью. Но она помогла найти квартиру неподалеку, куда и была помещена невеста, которую Шевченко ежедневно посещал, никогда не оставаясь у нее позже девяти часов вечера. Во-вторых, приведенное г. Чалым стихотворение: «Посажу коло хатини», посланное, по словам последнего, осенью 1860 года к Варфоломею Григорьевичу на особом лоскуте бумаги с надписью: «тільки що спечене, ще й не прохолонуло», находится у меня в альбоме, написанное рукой Шевченка и подписанное 6-го дек. 1859 г.; стало быть, не могло относиться к Лукерье, которую он тогда еще не знал.
   
   
        Екатерина Юнге, Воспоминания о Шевченке, «Вестник Европы», 1883, август, стор. 841 — 842. [Див. переклад]
 
shevchenko

Спогад К. Юнґе про квартиру Шевченка. Санкт-Петербург, 1860

 
        * * *
       
        В квартире Шевченко в Академии никогда особенного беспорядка не замечала; у него был служитель один очень добродушный академический сторож, кот[орый] если и не так усердно следил за чистотой, как бы это было под надзором хозяйки, но ежедневно убирал его комнату, так что никакой беспорядок не бросался в глаза. Вообще я очень не одобряю стремление некоторых людей делать из Шевченко какого-то распущенного, беспорядочного, безшабашного чудака и пьяницу. Могу Вас уверить, что он не делал такого впечатления; в своей внешности он ничем не отличался от обыкновенных людей, напротив, он любил все красивое и изящное и невольный беспорядок холостой жизни тяготил его. Когда он был женихом, он постоянно заботился сам об туалетах своей невесты.
   
   
        Е. Юнге, Письмо к А. Я. Конисскому от 14 апреля 1898 г., «Культура», 1925, № 3, стор. 49.
 
shevchenko

Спогад Л. Жемчужникова про Ликеру

 
        * * *
       
        Об отношениях Шевченко к Лукере я никогда с ним не говорил. Друзья Шевченко и все любящие его боялись этой свадьбы, жалеючи его и уважая, так как не предвидели от того ничего хорошего. Об Лукере отзывались неодобрительно.
   
   
        Л. Жемчужников, Письмо к А. Я. Конисскому от 18 октября 1897 г., «Культура», 1925, № 3, стор. 41.
 
shevchenko

Короткий спогад Н. Кибальчич (Наталка Полтавка)

 
        * * *
       
        Я была очень маленькой, мне не было еще и пяти лет, когда Шевченко умер; но я помню его очень живо... Не много я знала его и об нем, но одно врезалось в моей памяти: он любил детей и дети его любили; какая-то непостижимая сила связывала его чистую высокую душу с этими непорочными существами. Передаю, что вспомнилось об нем из моего далекого прошлого, и пусть это слабое мое воспоминание ляжет новым венком на его одинокую полузабытую могилу.
        Однажды вечером (это было в Петербурге) мы все собрались в нашей столовой, вокруг чайного стола. Я была в тревожном состоянии, ожидался один наш знакомый, которого я почему-то боялась и недолюбливала... Раздался звонок, и я стремительно вскакиваю с места и прячусь лицом у отца в коленях, невольно подражая известной привычке страуса...
        Слышатся чьи-то тяжелые шаги; но вошедший гость молчит, не подает голоса, очевидно его предупредили...
        — А подивись, хто прийшов! — загадочно-весело говорит мне отец. Подозревая предательскую западню, я не двигаюсь.
        — Та то не той дядько, не бійсь, дурна!., подивись!..
        Тот же самый результат; я не поддаюсь.
        Отец берет мою голову и насильно приподымает. Я в ужасе открываю крепко защуренные глаза и вижу — передо мною стоит здоровый, лысый «дядя» с добродушнейшей улыбкой на круглом, полном лице.
        — Дядько Кобзарь! — воскрикнула я и в одно мгновение повисла у него на шее.
        Да, дети любили добродушнейшего кобзаря.
        Помнится еще другой случай. Мы переехали на дачу в Стрельну 1, и Шевченко у нас гостил. Однажды, забравши нас детей (меня, которую он называл «моє маленьке», и сестру мою моложе меня годом, которую он называл «моє велике»), он отправился с нами гулять на какую-то поляну. День был ясный, солнечный, золотистый, один из тех радостных летних дней, которые могут быть только в беззаботном детстве и которые никогда потом не забываются... Мы с сестрой без устали бегали по душистой, пестрой леваде, собирая целыми охапками цветы и таская их в перегонку «дядьку Кобзарю».
        Он сидел с краю, на каком-то возвышении, должно быть скате рва и, склонив голову на руку, в безмолвии глядел в даль...
        О чем он думал, что делалось в его тоскующей душе, или какие образы проносились в могучем воображении, я конечно тогда не спрашивала себя; но вот и теперь, после многих лет, я ясно, как живую, вижу перед собой эту выдвинутую среди зеленого моря задумчивую фигуру, точто всю облитую золотистым солнцем!.. Мы со смехом бросали ему на колени цветы, он поднимал голову, тихо улыбался и гладил нас рукой по стриженным головкам.
   
   
        Н. М. Кибальчич, Коротенькое воспоминание о Т. Гр. Шевченке, «Киевская старина», 1887, март, стор. 585 — 586.
 
shevchenko

Із листа О. Н. Маркевич до М. Я. Макарова. 12 липня 1860 р.

 
        * * *

        Алек[сандра] Мих[айловна Кулиш] и ее сестра (Н. М. Забила) тоже жалуются на твое молчание и на Лукерью (Полусмак). Ты бы написал сей последней записку крупными буквами с приказанием слушаться обеих сестер и вести себя хорошенько под опасением отсылки в Малороссию.


        ИРЛИ, ф. 170, оп. 1, №89; Цит. за П. В. Жур. Труды и дни Кобзаря. — Люберцы, 1996. — С. 503-504.