Максим (maksymus) wrote in ua_kobzar,
Максим
maksymus
ua_kobzar

Categories:

В. Данилов. До характеристики І. Кульжинського

 
        Иван Григорьевич Кулжинский (род. 1803 г.), по окончании черниговской семинарии, был сначала учителем в уездном духовном училище в Чернигове, затем учителем гимназии высших наук в Нежине, где и оказался «одним из учителей Гоголя». Впоследствии служба его продолжалась в Харькове в должности учителя и в Луцке в должности директора гимназии. [...] Так как в Луцке были сильны устои польско-католические, и деятелыюсть педагогической администрации поэтому очень затруднялась, то Луцкая гимназия, как предполагает О. И. Левицкий, не без стараний Кулжинского была переведена в местечко Клевань, дальше от польского центра, каким тогда был Луцк. В 1839 году Кулжинский переводится директором Немировской гимназии. На этом посту он продолжает беспощадную и часто курьезную борьбу с польским влиянием и недоброжелательством в Юго-западном крае.
        Из Немирова Кулжинский был снова переведен в Нежин и, наконец, закончил свою службу в Тифлисе в 1847 году, с которого до самой смерти, последовавшей в 1881 году, жил пенсионером в Нежине.
        Чем дальше служил Кулжинский, тем больше чиновничество захватывало в нем живого человека, тем больше литературная его деятельность принимала специфические черты булгаринского литературного пошиба. Между прочим, вторая и самая большая часть его писательской деятельности отмечена нападками на украинский язык и украинскую литературу, что повторяем, лучше всего доказывает несамостоятельность его первоначальных воззрений на украинский язык и песни. К сочинениям Кулжинского этого направления принадлежат: «О зарождающейся так называемой малорусской литературе», Киев, 1863 г. — «Несколько слов о хохломании», в «Вестнике ю-з. и зап. России», 1863, кн. 2. — «Сепаратисты» (басня), ibidem, 1866 г., кн. 10 — «Новый взгляд на хохломанство (физиологический опыт)», Киев, 1864 г.
        Хотя все отрицатели и гонители украинского языка и литературы были всегда очень бедны на доказательства и повторяют до сих пор все то же, что говорилось двадцать и сорок лет тому назад, и поэтому статьи Кулжинского по существу не могут представлять какого-нибудь, пусть даже отрицательного, интереса, тем не менее мы решаемся привести в выдержках первое из названных его полемических сочинений, брошюру редкую на полках библиотек и антикваров. Это послужит к характеристике «литературных» приемов Кулжинского и его направления во второй период его писательской деятельности.
        Первая статья брошюры: «Южно-русский элемент, как предмет торговли» начинается сравнением украинцев с чувствительным гоголевским Ничипором из повести «Вий»: «Мы все малороссияне иемножко похожи на доброго Ничипора; стоит только ловкому и искусному человеку расшевелить в нас воспоминания «про Колеевщину, про Хмельнищину, про Сечь Запорожскую», да еще запеть козацкую песню о том, «как в поле могила с ветром говорила»... мы тотчас готовы расплакаться, а уж вишневкою вдоволь напоим сметливого рассказчика и певца, и денег, пожалуй, дадим ему на дорогу»...
        «Ведь как хотите, а такое расположение к грустным воспоминаниям и вообще к отжившей старине, в нынешний меркантильный и практический век, может служить для сметливого человека превосходным и очень выгодным предметом торговли... Вот и началась у нас подобная торговля, или, правильнее сказать, перевод нашей наивной чувствительности на наличные деньги! Началась она, эта знаменитая торговля, с «восстановления малороссийского языка и воссоздания южно-русской литературы». Первоначально изданы были два малороссийские букваря: «Граматка» и «Южно-русский Букварь». «Граматка» с картинками и образками. На одной стороне листка изображен, в виде буквы Ч, козак, курящий трубку, а на другой стороне того же самаго листка — образ Богоматери! Очевидно, что сопоставление этих двух предметов очень неприлично; но для торговли тут главное — козак с люлькою в зубах; найдутся добрые Ничипоры, которые за одну эту виньетку купят «Граматку».
        За этою инсинуациею идут откровенные доносы и выслеживания литературного сыщика школы Булгарина и «Московских Ведомостей»: «Предисловие к этой «Граматке», а равно и послесловие или «Слово до письменных», при всем своем благодушии и братолюбии, при всем наружном якобы христианском настроении, невольно проговаривается о какой-то «воле людской» (страница 3 и 149). Словом о свободе и оканчивается «Граматка». — Эта «Граматка» издана в 1857 г., когда комитеты кипели работою над разрешением крестьянского вопроса; теперь этот вопрос уже разрешен:         непонятию, о какой свободе, или «воле людской» хлопочет «Граматка».
Разобрав в том же направлении «Граматку», автор делает следующее заключение, обращаясь к украинским писателям: «Торгуйте себе на здоровье, берите деньги с чувствительных Ничипоров; но ведь вы торгуете опиумом, который отуманивает головы ваших читателей, представляя им разные фантастические видения и грезы о небывалом и невозможном... Всякую испорченность — следовательно и испорченный язык — надобно исправлять, а не возводить на фантастическую степень нормальности и самостоятельности. А потому надобно стараться, чтобы люди, говорящие по-малороссийски, привыкали говорить чисто по-русски, о чем все благомыслящие малороссияне давно уже стараются в своих семействах и училищах, и о чем сильно хлопочут малороссияне, даже живущие в Галиции; а сочинитель уродливой «Граматки» заключает свое «слово до письменных» мольбою, чтоб все малороссияне непременно говорили по-малороссийски, т. е., чтобы не исправляли своего испорченного и искалеченнаго полонизмами языка, но коснели бы в его испорченности».
        Далее Кулжинский переходит к разбору «Букваря южнорусского» (изд. 1861 года) Т. Г. Шевченка. На разборе этой книжки лучше всего обнаруживается невежество Кулжинского в украинской народной поэзии, о которой он в 20-х годах писал с чужого голоса. Перечислив статьи «Букваря», в котором были помещены две народные думы: про Олексія Поповича и про Марусю Богуславку, Кулжинский так критикует эти произведения, считая их за сочинение какого-нибудь ненавистного ему украинского писателя: «Первая дума — так себе, даже с некоторым нравоучением, а другая — из рук вон! Поповна Маруся попала в плен к одному «турецкому пану» и сделалась наложницею его. У пана в тюрьме сидели христианские невольники. Поповна в Светлый праздник Воскресения Христова выпустила их из тюрьмы и, прощаясь с ними, передает через них поклон родителям своим и просит сказать им, чтоб они уже не выкупали ее из плену, — угадайте почему?..

                «Бо вже я потуречилась, побусурмеиилась
                Для роскоши турецкой,
                Для лакомства несчастного»...

        «Ну что это за нравоучение для детей, начинающих учиться грамоте? В заключение к этой думе пришита ни к селу, ни к городу (или, как говорят малороссияне: пришей кобыле хвост): следующая молитва новейшего произведения:

                Ой вызволи, Боже, нас всех, бедных невольников.
                З тяжкои неволи.
                Выслухай, Боже, в просьбах щирых,
                В несчастных молитвах,
                Нас, бедных невольников».

        «Тенденция этого букваря одна и та же, что и в «Граматке»: какая-то воля людская, освобождение из какой-то неволи. О какой это свободе хлопочете вы, г. г. букваристы?!!»
        Заканчивается статейка настоящими, так сказать, собственными мыслями Кулжинского об украинском языке, а не навеянными украинскою романтическою литературною традицией. «Испорченное наречие русского языка или, так называмый, малороссийский язык, как аномалия, не имеет никаких прав на литературную самостоятельность, и недостоин употребления ни в каких серьезных случаях, но нуждается в исправлении посредством чистого общерусского языка. Известное дело, что малороссийское наречие есть нечто среднее между польским языком и русским, так точно, как уния была в свое время среднею религиею между католичеством и православием... Вот каков материал вашей торговли, г. г. торговцы южнорусского элемента. — Полно вам надувать чувствительных Ничипоров!.. Увы, еще не полно!.. Один наш земляк перевел на малороссийское наречие даже Евангелие от всех четырех евангелистов. Духовные сановники, которым он представил свой перевод, признали, что печатать Евангелие на малороссийском наречии «неудобно». Недовольный переводчик не удовлетворился таким учтивым и снисходительным приговором, но послал свой перевод в одно ученое общество, и — потрафил очень хорошо. Известное дело, что нет такой уродливой нелепости, которая не могла бы выдаваться за правду под фирмою учености. Например, ученые люди доказывали и доселе доказывают, что греки не умеют читать по-гречески, или например, что болгаре, называющие себя славянами, суть отродье турков и т. п. Вот и теперь слышно, что ученые люди хлопочут уже об исходатайствовании позволения напечатать Евангелие на малороссийском наречии... Да, надобно с сожалением признаться, что от учености можно всего ожидать». Все это дерзко-невежественное разглагольствование завершает характеристику Кулжинского, как обскуранта.
        Вторая статья брошюры: «О малороссийском языке» проводит ту же мысль, что украинский язык это испорченный русский, и между ними такое же отношение, как между еврейским жаргоном и немецким языком. Приведя в доказательство два отрывка из Шевченка и Марка Вовчка и пригласив на суд «всех лингвистов и этимологов» для решения вопроса, «похож ли малороссийский язык на особенное какое-то племенное наречие славянского языка», Кулжинский говорит: «Можно пожалуй, быть малороссиянином 1); можно любить Малороссию, как свою родину и как прекрасную часть России; даже можно любить свое домашнее малороссийское наречие, как вообще мы любим многие домашние вещи, наприм. — халат, колпак, и т. п., — но... в этом домашнем костюме являться в публику, да еще доказывать права этого костюма на публичное употребление — это было бы по меньшей мере смешно и дико, ежели не как-нибудь иначе. После этого, так и жди, что и белорусское наречие возвысит свой голос и объявит свои права на самостоятельность и литературное гражданство между другими языками. Слышно, что один шутник белорусс затевает уже издавать на белорусском наречии журнал под заглавием: „Подканье“, с эпиграфом: «бейце, дзеци, гопака, не жалейце лапцей; кали эци пабьеце, бацько новых паплеце». Судя по этому эпиграфу, белорусское наречие не уступает малороссийскому ни в гармонии, ни в изобразительности».
        После этого следуют нападки на П. А. Кулиша за его правописание и на журнал «Основу». Процитировав из статьи «Основы» (1861 г. февраль) — «Ответ Современной Летописи Русского Вестника», Кулжинский разражается такими словами, показывающими всю полицейскую наготу его мысли: «Если бы у нас было демидовское богатство, то мы бы назначили 100 тысяч рублей премии тому, кто поймет, разберет и разъяснит эти таинственные слова о «крайней централизации в языке, служащей помехою общему благосостоянию и образованию народа», а равно «об уродстве и юродстве, происходящем от единообразования». Как? единообразование малороссиян с великороссиянами производит уродство и юродство??!! Централизация, т. е. господство общего русского языка в Малороссии мешает общему благосостоянию и образованию народа??. Решительно не понимаем! Зачем такая туманизация слов и фраз? Сказали бы напрямик, чего вам хочется, — ну тогда бы можно было принять надлежащие меры к ответу». Таким образом литературно-научная полемика заканчивается Кулжинским указанием на участок.
        В последней статейке своей брошюры: «Дневник Т. Г. Шевченка» окончательно разошедшийся без удержу Кулжинский приходит к выводу, что сам Шевченко был его единомышленником насчет украинского языка: «Он сам сознавал неприличие и неспособность малоросийского наречия для серьезного употребления. Он своим «Дневником» как будто говорит нам вот что: «можно, пожалуй, иногда поговорить по-малороссийски, написать малороссийскую виршу и пропеть малороссийскую песню, так точно, как можно иногда потанцовать трепака; но танцовать постоянно вместо обыкновенного хождения ногами, — это, воля ваша, было бы черезчур ненормально: вот то же разумейте и о вашей малороссийской литературе». — Шевченко чувствовал, сознавал это и вследствие того, сам с собою, в тайнике своего «Дневника» говорил по-русски, а не по-украински».
        Мы слишком утомили внимание читателей выписками из курьезной полемики Кулжинского. Но следует поминать перед лицом Аданая, как едомляне предавали сожжению священный город Иерусалим. Ведь писания Кулжинских отразились реально в многострадальной литературе украинского народа. Да кроме того, интересно видеть, как мало выросла мысль гонителей украинского слова и просвещения за все протекшие сорок с лишним лет.


        1) Так мракобесие и умственный застой доводили авторов, подобных Кулжинскому, до глупости, который договорился до того что снисходительно разрешает человеку родиться украинцем.


        Владимир Данилов. К характеристике И. Г. Кулжинского и его литературной деятельности // Україна: Науковий та літературно-публіцистичний щомісячний журнал. — К., 1907. — Т. IV. — № 10 (октябрь). — С. 20-45.
 
Tags: Матеріали, Статті
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments