Максим (maksymus) wrote in ua_kobzar,
Максим
maksymus
ua_kobzar

Розповідь Клеменсова

 
        * * *
       
        Меня удивила, — говорит Н[удатов] 1, — какая-то странная фигура, и не русская, и не калмыцкая, а бог знает, никогда мною невиданная. Большая мерлушковая шапка, какого-то особенного покроя платье — и не бешмет и не поддевка — резко выделяли эту фигуру среди окружавшего ее военного люда. Господин этот свободно гулял по площади, подходил к офицерам, шутил, заметно было вообще, что он чувствует себя как дома. Грешный человек, я подумал, не поп ли это какой-нибудь армянский, а пожалуй и караимской церкви (таких попов я видывал на картинках), и спросил об этом, не помню, какого-то офицера. Тот захохотал, взял меня под руку и почти насильно подвел к Шевченко.
        — Вот прапорщик принял вас за попа, Тарас Григорьевич.
        Шевченко засмеялся и сказал:
        — Хіба по бороді. Я такий же піп, як він паламар! — и тут же, вытянувшись в струнку, прибавил:
        — Здравия желаю, ваше благородие!
        Н. сконфузился; но офицер объяснил ему, что Тарас Григорьевич действительно рядовой, если же носит бороду, то это дозволяется ему в силу «поэтической вольности», так как Шевченко «хохлацкий поэт, сосланный за какое-то политическое преступление».
        После парада Н. был приглашен на обед к начальнику укрепления, казачьему полковнику Ефиму Матвееву (отчество его Н. забыл, но, кажется, Матвеевич), у которого он застал и Тараса Григорьевича. Последний держал себя и здесь как свой человек, ничуть не стесняясь; он рассказывал что-то очень веселое супруге местного священника, сидевшей в обществе двух или трех молодых офицеров.
        Г-н Н. сидел довольно далеко от Тараса Григорьевича и за обедом, в разговоре с Матвеевым, интересовавшимся оренбургскими, а стало быть и всероссийскими новостями (Раим сносился со всем миром только через Оренбург), упустил поэта из виду, но в конце обеда, когда все гости были уже в достаточном градусе подпития, Шевченко обратил на себя общее внимание.
        Н. услышал громкий хохот на том конце стола, где сидел Тарас Григорьевич.
        — Что у вас там? Опять чудит Тарас? — спросил Матвеев, сидевший рядом с Н.
        — Де вже там чудасії! — отозвался изрядно подгулявший Шевченко. — Я похвалив хорошого чоловіка, а вони регочуться!
        — Ану, ну, расскажи, кого похвалил?
        — Та нашого ротного.
        Этот ротный командир был Богомолов.
        По просьбе Матвеева Тарас Григорьевич повторил свою похвалу в следующем виде:
        — Послав наш добрий полковник, нехай йому легенько їкається, команду мостить гати на тій проклятущій кому Дар’ї, а кому мачухи. Собрав наш ротний Богомол команду, назначив старшого і каже «ідіть к чортовій матері». Я тієї матері ніколи не бачив, ну і примазався до команди. Ми і пішли. Прийшли до місця, треба очерет рубать, — аж сокир чортма! До діла прийшли. От старший і каже, — а ну те лишень, хто за сокирами збіга? Я й кажу: «я піду». Побіг, засапався, прийшов до нашого Богомола: «дайте, кажу, три сокири».
        — Чего? — пита.
        — Сокири!
        — Какой сокиры?
        Тут уже я бачу, що він не у своїх — тяпнув уже добре горілки, та й кажу:
        — Ваша благородия, унтер-офицер прислали спросить три топора!
        От він почухав своє черево, дочовпався до діла і пита:
        — Что ж, Тарас Григорьевич, надо писать требование?
        — А пишіть!
        — А у меня ж руки трясутся!
        — Ну, і в мене, кажу, трясуться.
        Узяв мій Богомол перо і почав мазикать. Писав, писав, а далі кинув перо — «чорт бы его забрав!» і бумагу розідрав.
        Узяв новий лист: писав, писав — «чорт бы его забрав!» і бумагу розідрав.
        Узяв третій лист: писав, писав — «чорт бы его забрав!» і бумагу розідрав.
        А я стою та й думаю: «От розумна голова! Все пише та рве!»
        А далі взяв четвертий лист і надряпав: «отпустить три топора. Богомолов».
        — Вот, каже, голову поломав!
        Общий хохот встретил этот рассказ, и сам присутствовавший тут Богомолов хохотал чуть ли не больше всех [...]
        Денежные средства Тараса Григорьевича были крайне скудны: не получая помощи решительно ниоткуда, он крайне нуждался в деньгах. Единственным заработком его были портреты с сотоварищей, от которых он получал обыкновенно по червонцу за снимок. Так как офицеров в укреплении было не более десяти, притом же не все были люди со средствами, то едва ли его бюджет превышал 10 — 15 червонцев в год. Положим, что большею частью он обедал у кого-либо из офицеров, но это было не всегда; находясь в дурном расположении духа, он наотрез отказывался идти к кому бы то ни было, и тогда, конечно, должен был обращаться к солдатскому пайку [...]
        Охоты Тарас Григорьевич не любил и никогда не ходил с ружьем, но г. Н. припоминает один случай, когда Шевченко принимал деятельное участие в охоте на тигра.
        Вообще, за все пребывание г. Н. в Раиме там был убит только один тигр при деятельном к тому же участии Тараса Григорьевича [...]
        А охота Тараса Григорьевича происходила при следующих условиях.
        Как-то раз четверо казаков-охотников ухлопали огромнейшего кабана. Тушу кое-как, соединенными усилиями, вытащили из камышей и бросили на берегу, предполагая на следующее утро прислать за ней телегу, но к утру половина двадцатипудового кабана оказалась съеденною. На собранном по этому поводу совете кто-то предложил оставить тушу на месте, но прямо к ней насторожить несколько ружей. Предложение было принято; на особых подставках укрепили ружья, от кабана к куркам провели бичевы, в чем Тарас Григорьевич принимал весьма деятельное участие. На следующее утро нашли ружья разряженными, тушу целою, а вокруг ничего, кроме луж крови, направлявшихся к песчаным буграм вглубь степи.
        Дело ясно, что кого-то сильно ранили. Но обаяние недавно перед тем происходившей только что описанной киргизской охоты было еще настолько сильно, что только к вечеру компания смельчаков решилась пройти по следам крови.
        Тигра нашли мертвым в расстоянии около версты от места засады, в нем оказалось шесть пуль. Какова живучесть! Шкура этого царя камышей, не считая хвоста, имела около 4 аршин в длину! [~285 см]
        Итак, стол у Тараса Григорьевича был если не всегда поварской, то всегда обильный, но в деньгах он вечно нуждался и часто сам предлагал офицерам «снять фигуру» в том или другом виде. У Н. было несколько написанных тушью портретов, сохранился же, к сожалению, только один, представляющий прапорщика по пояс.
        По поводу одного из таких предложений г. Н. припомнил интересный разговор с Тарасом Григорьевичем, который мы считаем не лишним привести здесь.
        Пользуясь в Раиме большой свободой, Шевченко часто разъезжал с офицерами погостить в соседних стоянках мирных киргизов и калмыков. В одну из таких поездок к бию (калмыцкий князь) Тарас Григорьевич, лежа на разостланном у биевой палатки ковре, за кирпичным чаем, предложил Н. снять с него портрет в настоящей позе и обстановке.
        Н. был в не совсем хорошем настроении духа и склонен был морализировать.
        — Бросьте, Тарас Григорьевич, сказал он; ведь если бы из того червонца, что вы от меня получите, вышел толк, тогда бы стоило, а то ведь опять на ром уйдет.
        Шевченко опустил голову и махнул рукой.
        — Ех, друже мій! — через минуту ответил он. — Вы вот тоже, как и я, за вину сюда сосланы; да вы знаете, что скоро и конец этому, что за вас и маменька, и отец хлопочут, и вы опять будете вольной птицей, а я? Я не только не знаю, когда и куда, а не знаю даже, выйду ли из этой каторги!
        Портрет все-таки был написан, но взять за него обычный червонец Тарас Григорьевич наотрез отказался. Весь этот день он был очень скучен, уныл и, оставшись ночевать в юламейке Н., целую ночь рассказывал ему о своей прошлой жизни, о былых надеждах, о горьком настоящем и неизвестном, безотрадном, по виду, будущем.
        К сожалению, из этой ночи и этих рассказов в памяти г. Н. не осталось ровно ничего.
        Кроме портретов, Шевченко делал иногда снимки более или менее живописных местностей и легкие жанры, а один раз изобразил большую карикатуру на местное общество.
        Женского элемента, как мы уже сообщали, в укреплении было немного. Весь он состоял, если не считать уже упомянутой нами попадьи, из одного только семейства провиантского чиновника Цыбисова, да еще жены Дамиса. При таком крайнем недостатке женщин весьма понятно, что довольно недурненькая девятнадцатилетняя брюнетка, дочь Цыбисова, завладела всеми сердцами укрепления. В нее был влюблен весь Раим поголовно, и девушке нельзя было выйти на улицу без того, чтобы ее сейчас же не окружил целый рой воздыхателей. Эта любовная горячка сказывалась особенно сильно в первых числах каждого месяца, когда головы офицеров еще не успевали прийти в норму после непрерывных ночных возлияний. Бедная девушка в эти дни выслушивала по десятку полупьяных предложений, и кавалеры просто ломились в дом Цыбисова. Конечно, это не могло быть приятно отцу, и он частенько устраивал женихам приемы, несколько напоминающие Одиссею 2.
        Вот на это-то «горение пьяных сердец» Тарас Григорьевич вздумал нарисовать карикатуру. Он изобразил всех ухаживателей направляющимися к дому Цыбисова длинной вереницей прямо из палатки маркитанта. Тут среди других офицеров Н. припоминает фигуры поручика Эйсмонта, Н., докторов Лаврова и Килькевича (с этими четырьмя лицами, жившими в дружеских между собою отношениях, Тарас Григорьевич был наиболее близок и чаще всего бывал у них). Виновница демонстрации — дочь Цыбисова — сидела в объятиях матери у входа в юламейку, а над нею возвышалась негодующая фигура отца с поднятою лопатою в руках.
        Эта большая, около полутора аршина в длину карикатура, к сожалению, не могла сохраниться в назидание потомству, потому что Тарас Григорьевич набросал ее не на бумаге, а просто на чистой доске обыкновенного некрашенного липового стола в юламейке того же Н. И Н. помнит, как понемногу стиралась и тускнела эта карикатура под влиянием разливаемой по ней водки, чаю и т. д.
        Вот в какой обстановке прожил наш поэт лучшую пору своей жизни, ту, в которую наиболее проявляется сила и способность человека [...]
        Он часто читал нам стихи, — говорит Н., — и я как теперь слышу его мягкий, певучий, ласкающий голос. Помню, как однажды ранней весной вышли мы с ним на солнечный припек и расположились на земляных скамейках у восточной стены солдатских казарм. Мы сидели молча, Шевченко долго смотрел на далеко блестевшие белые пески голой степи и тут начал мне читать на память какие-то отрывки на своем гармоническом наречии. Я не помню их содержание, но у меня осталось в памяти одно слово, как будто заглавие поэмы «Наймычка».
       
        Д. Клеменсов 3, Кое-что из жизни Т. Г. Шевченка в Раиме, газ. «Южный край», 1890, № 3435. [Див. переклад]


        1 Нудатов Ераст Васильович (народився в 1829 р.) — прапорщик, вихованець оренбурзького Неплюєвського корпусу. В 1848 р. обвинувачувався у справі втечі групи арештантів з Оренбурга і був засланий в Раїм, де зустрічався з Шевченком у 1848 — 1849 рр. Після відбуття заслання пішов у відставку, став земським діячем і в цей час записав свої спогади про Шевченка.
        2 Древньогрецький міфічний герой Одісей, оспіваний у творі Гомера «Одісея», повернувшись після багатьох воєн та довгих блукань додому і заставши сотню женихів, які сваталися до його дружини Пенелопи, жорстоко розправився з ними.
        3 Клемансов-Монтвид Дмитро Григорович — літератор, друкував оповідання і повісті у 80-х роках, житель м. Пензи.

 
Tags: 1848, 1849, Будьмо, Спогади
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments